На Память. Усадьба Знаменское, Ржевский район
Некоторые старые дома и памятники всем своим обликом вызывают к Памяти. Руины усадьбы Знаменское, что под Ржевом, невольно порождают щемящее чувство грусти. Призрачная, продуваемая всеми ветрами, она представляет собой некий архитектурный скелет без "кожи". Все объемное и живое уничтожили сначала революция, а потом - война. Рама невидимой картины, на которой крупными кровавыми мазками изображены боль и смерть. Сквозь неё летают птицы и виднеется безоблачное синее небо. От осознания такого контраста в груди щемит еще сильнее.
Снимаю ее тщательно, но с некой дистанцией - похожие чувства испытываешь, когда снимаешь старинные надгробия, уж слишком тяжелый контекст для работы в обычном режиме. Вижу, что ко мне подходит пожилой мужчина. Он представился Петром. Мы разговорились. Выяснилось, что он вот уже несколько десятилетий выступает в роли неофициального хранителя Знаменского. Он бы мечтал, чтобы усадьба жила - пусть в форме законсервированной руины, но жила. Мужчина с глубоким и добрым взглядом протягивает мне сокровище - газетную страничку, в которой содержится редкое упоминание усадьбы. Он берег ее всю жизнь. Осознавая ценность вещи и глубину доверия, беру страничку очень бережно, боясь ненароком повредить. Читаю. Протягиваю руку обратно, чтобы вернуть экспонат хозяину. Но он меня останавливает - "не надо, тебе нужнее, храни теперь ты, может быть, замолвишь за нее словечко, и будет для всех память...".
Будет! Я обязательно буду помнить! И постараюсь как-то помочь. В груди страшно щемит - и от символичности встречи, и от наслоения смыслов. Пожалуй, из руин Знаменского получился бы прекрасный памятник нашим предкам. В нем переплелись бы многие страницы многострадальной истории нашей страны. Небо под Ржевом затянули сумерки. Настало время уезжать. Но усадьба не засыпала. В парке пели дрозды, свет пробивался сквозь деревья, подсвечивая разноцветные ковры из первоцветов.
Заветную газетную страничку я храню на рабочем столе. Это воспоминание о поездке в Знаменское я пообещал себе опубликовать 22 июня, "ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии".
( Collapse )
Снимаю ее тщательно, но с некой дистанцией - похожие чувства испытываешь, когда снимаешь старинные надгробия, уж слишком тяжелый контекст для работы в обычном режиме. Вижу, что ко мне подходит пожилой мужчина. Он представился Петром. Мы разговорились. Выяснилось, что он вот уже несколько десятилетий выступает в роли неофициального хранителя Знаменского. Он бы мечтал, чтобы усадьба жила - пусть в форме законсервированной руины, но жила. Мужчина с глубоким и добрым взглядом протягивает мне сокровище - газетную страничку, в которой содержится редкое упоминание усадьбы. Он берег ее всю жизнь. Осознавая ценность вещи и глубину доверия, беру страничку очень бережно, боясь ненароком повредить. Читаю. Протягиваю руку обратно, чтобы вернуть экспонат хозяину. Но он меня останавливает - "не надо, тебе нужнее, храни теперь ты, может быть, замолвишь за нее словечко, и будет для всех память...".
Будет! Я обязательно буду помнить! И постараюсь как-то помочь. В груди страшно щемит - и от символичности встречи, и от наслоения смыслов. Пожалуй, из руин Знаменского получился бы прекрасный памятник нашим предкам. В нем переплелись бы многие страницы многострадальной истории нашей страны. Небо под Ржевом затянули сумерки. Настало время уезжать. Но усадьба не засыпала. В парке пели дрозды, свет пробивался сквозь деревья, подсвечивая разноцветные ковры из первоцветов.
Заветную газетную страничку я храню на рабочем столе. Это воспоминание о поездке в Знаменское я пообещал себе опубликовать 22 июня, "ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии".
( Collapse )